“Горе от ума” Грибоедова – это произведение одного героя

"Горе от ума" Грибоедова - это произведение одного героя. Чацкого… Так странно, но в первый раз, когда речь заходит о нем, Грибоедов рифмует его фамилию со словом "дурацкий": Простите, право, как Бог свят, Хотела я, чтоб этот смех дурацкий Вас несколько развеселить помог. К вам Александр Андреич Чацкий Это слова Лизы. И вправду, так ли уж нужна борьба Чацкого, чтобы сам автор использовал такие рифмы, не глупо ли бороться с химерами. На дворе 20-е годы XIX столетия - время реакции и цензуры, когда предпочитали закрывать глаза на все и на всех и только "ударятся затылками", как небезызвестный Максим Петрович. Но все же исподволь зреет плод свободы, и кто знает, не был ли наш Чацкий на Сенатской площади вместе с осмелившимися. Но нужна ли эта борьба, и вообще, что в ней - этой борьбе?

Конфликт комедии многогранен. Одна коллизия вырастает из другой, но всюду мы видим эту борьбу Чацкого, будь то любовь или споры с "веком минувшим". Без борьбы нет Чацкого, и скорее он борется против. Против членов "Английского клоба", против "троих из бульварных лиц, которые с полвека молодятся", против "чахоточного" господина, "врага книг". Но раз борется Чацкий, то, видимо, должны бороться и они, отстаивать свою точку зрения, дискутировать, возражать. Чем могут отразить они, например такой вызов: Как тот и славился, чья чаще гнулась шея; Как не в войне, а в мире брали лбом, Стучали об пол не жалея! Кому нужда - там спесь, лежи они в пыли, А тем, кто выше, лесть, как кружево плели.

Прямой был век покорности и страха. Это прямо-таки оскорбление, вызов на дуэль, хоть и словесную. Наверное, у века минувшего были аргументы, свои аргументы, но высказать их вслух он то ли не решился, то ли испугался. Все же если спорить, то, значит, отдавать себе отчет в том, что необходимо искать истину, а истина здесь на стороне Чацкого. Они, этот "полк шутов", конечно глупее, но и хитрее. Ведь Чацкий не приемлет хитрость, он идет на войну с открытым забралом, держа копье наперевес, готовый в честном бою сразиться с противником, на стороне которого численный перевес. А ему втыкают нож в спину, крича при этом "Ах! боже мой! он карбонари!

". Наверное, это война с ветряными мельницами, но она достойна называться войной. Ибо кто-то же должен обратить наше внимание на всю эту косность и чинопочитание, на это господство "смешенья языков: французского с нижегородским", на предрассудки, которые не истребят "ни годы их, не моды, ни пожары", кто-то же должен бороться со скалозубами и молчалиными, кто-то должен сказать хоть слово правды. Невежество - это еще один ключевой момент, который претит Чацкому, здесь он готов сражаться до победного, и, думается, злосчастное слово "карбонари" звучит скорее как комплимент ему. Чацкий образован, начитан, объехал полсвета и знает, что мир не ограничивается только Москвой и светскими балами. Ведь в нем, этом мире Чацкого, столько прекрасного: философы, путешественники, вольнодумцы.

Презрение наук - вот худший грех, мы видим, как яростно он защищается: Теперь пуская из нас один, Из молодых людей, найдется - враг исканий, Ни требуя ни мест, ни повышенья в чин, В науки он вперит ум, алчущий познаний; Или в душе его сам Бог возбудит жар К искусствам творческим, высоким и прекрасным,- Они тот час: разбой! пожар! Итак "один в поле воин", - по словам Гончарова, но только если он Чацкий! Однако, Чацкий не только идет в атаку, но он еще и защищается, а, вернее сказать, борется за… Он борется за свою любовь, тоже до конца. И вот здесь он разбит и повержен, а его знамена втоптаны в грязь конницей врага, который обманом проник во "дворец". Вотк этому он был не готов.